МЕМУАРЫ ПОПАДАНЦА
(Мршавко Штапич «Плейлист волонтера»; М., Inspiria, 2020)
#новые_критики #новая_критика #штапич #плейлист_волонтера #кузьменков
По первой странице «Плейлиста» я понял, что автор знает алфавит. Остальные 415 страниц мало что добавили к этому впечатлению.
От «Плейлиста» способно оттолкнуть многое. Монотонный пэтэушный мат для связи слов в предложении. Жеманный сербский псевдоним (дословно – «тощая палка»), в выходных данных, отчего-то набранный гаевицей, на хорватский манер. Абы как придуманное, не пришей кобыле курац, название: музыки в тексте гомеопатическая доза, по одной-две фразы на главу. Сам текст, в конце концов.
А вот с этого места подробнее.
Что бы вам ни говорили о жанровой принадлежности «Плейлиста», не верьте. Это типичная хроноопера, мемуары попаданца. Вообразите себе, что советский гражданин в 1987 году прочитал в самиздате Хантера С. Томпсона с Генри Миллером и посмотрел три-четыре выпуска «600 секунд». А потом занесла его нелегкая в 2020-й, и мужик выкладывает вам весь свой культурный багаж с азартом первопроходца.
«Звонит вечером бабка. Крики слышит. Вошли в квартиру. Восемь узбеков сидят, обедают в своем шалмане, прямо на полу. Узбеков мордой в пол, в комнату вторую проходим, а там осел. Какой-то ухоженный, чистый, не пахнет, а на голове шапочка такая, женская. Шмонаем узбеков. На осла у них и разрешение есть, и прививки, вся фигня, нельзя забирать. Тут до меня начало доходить. Вернулся ночью, к окошку подхожу, а там узбек этого осла жарит прям не по-детски, а тот орет, понимаешь?»
«Слепая от рождения девушка обладала невероятным либидо, не <censored> только с мертвыми и при всяком удобном случае хватала мужиков за причиндалы, которые она как будто видела».
«Тело пятилетнего мальчика. Прекрасный, голый, толстый белый мальчик с мягкими волосами. Синие губы, пальцы и пиписька».
И будто не было в последние тридцать лет ни «Санькиной любви», ни «Гопников», ни «Maxximum Exxtremum», ни «Книги Греха», ни «Львов и лилий». Впрочем, есть у Штапича одно, вполне чеховское, отличие от коллег: те пишут из воображения, а он прямо с натуры. Ибо волонтер, координатор поисково-спасательного отряда «ЛизаАлерт». То есть, не совсем чтобы литература, а гонзо-литература. И в этом, единогласно заявляют критики, непреходящая ценность «Плейлиста».
Бросьте этих глупостей. Не фактура делает писателя, а умение с ней работать: осмысливать и домысливать, обобщать, претворять события в образы, а образы в слова. Проще говоря, жизненный опыт и талант – далеко не синонимы. Ну, спасал Двингер Россию от проклятых большевиков, – и даже дважды: в 1918-м и 1941-м. Ну, спасал Майн Рид Мексику от проклятых гринго. Что осталось от обоих прозаиков, кроме статей в Википедии?
Если уж речь об опыте, то статистика вам в помощь. На 416 страницах «Плейлиста» расположились 68 142 слова. Поисково-спасательным работам отводится 25 525 слов. В пересчете на проценты – 37,4. Кстати, эпизоды поисков настолько теряются в тексте, что гуманные издатели выделили их шрифтом. Все остальное – перманентный пьяный ситком с потрахушками.
«Мы с Сидоровой отправились в караоке. Поскольку денег у меня было ровно 0, платила она, и платить ей пришлось щедро: мы жрали виски и долго пели. Я подвел черту вечеру, когда в пылу угара орал “Полюби меня” и вскочил на стеклянный столик, который, разумеется, разбился. Я <censored>, но допел. Бесконечная кредитка Сидоровой выручила с боем посуды и мебелью».
«”Я хочу тебя прямо сейчас”. – “Тут, что ль?” – “Пойдем в туалет”. Мы <censored> там бесконечно долго, так, как могут только очень пьяные люди. Здоровые титьки Корхонен мелькали туда-сюда, как маятники».
Все это уже десятки раз читано: не у Лимонова, так у Владимира Козлова, не у Шепелева, так у Беседина. Да что на частности размениваться? – русский трэш от времянъ очаковскихъ оперирует одними и теми же клише: «Девичья игрушка» написана в 1750-е. Скоро, Бог даст, 400-летний юбилей отпразднуем. А Штапичу все в новинку – счастливые часов не наблюдают, календаря тоже.
Трэшевые штампы – лакмусовая бумажка для инфантила. Исповеди лирического героя с головой выдают подростка: Лермонтов более чем точно окрестил разврат ребяческим. Лет в 14 все мы солидно глотаем «Агдам» через затяжку и млеем от собственной порочности. Правда, иным никогда не будет шестьдесят, а лишь четыре раза по пятнадцать. Лишнее тому подтверждение – внутренние монологи протагониста, очередное пришествие Холдена Колфилда: все <censored>, а я д’Артаньян. Или, как деликатно выразилась Кира Свинцицкая, «российские “гонзы” принимают позу мыслителей, и в их статьях отчетливо читается между строк, насколько бесстрашными, честными и принципиальными они себя ощущают».
Как раз наш случай: грузите принципиальность бочками. Менты из ППС беспросветно тупы, для них распихать коробки по вагону – что-то вроде тетриса на десятой скорости. Не отличать вену от артерии – норма для офицеров МЧС: там погоны раздают строго идиотам и строго по блату. Бригада «скорой» вообще ни <censored> не соображает. Журналисты – дятлы и говнометатели. Русские непобедимы в своей твердолобости. Россия – страна дерьма. Остановите планету, я сойду. Как мне, такому нежному, жить среди дерьма и дебилов? – ведь я Жижека с Бодрийяром читал.
Читали бы вы лучше, драги писац, «Практическую стилистику» Розенталя, а то «Плейлист» похож на дословный перевод с какого-то особо дебильного сербского диалекта.
«Раздали погоны своим детям, сватьям, зятьям, – сватья-то как в этот ряд затесалась? «Серые ее треники на бедре промокнуты кровью»; «привычка сыграла свою козырную карту»; «все уже свое отпраздновали и соскучились за поисками»; «смерть празднует свой пир»…
Тяжелый, в общем, случай: автор – сценарист на ТВ, где алекситимия – привычная профпатология. И при всем при том – тошнотворная хипстерская феня: «рандомно», «лайтово». А по-русски нельзя?
Любопытно, между прочим, кой черт занес героя, тоже телесценариста, на эту галеру, промокнутую кровью? У рецензентов уже сложилось стойкое мнение, что в волонтеры приходят вовсе не ради помощи ближнему, а чтобы расплеваться с комплексами и прочими душевными заморочками. Молодцы, коллеги, аннотацию одолели: «Кто-то, надевая оранжевые спецовки, убегает от собственных проблем: от алкоголя и наркотиков, от нелюбимых и не любящих. От самих себя». Спорный, по-моему, тезис. Во всяком случае, рекрут явился в отряд как раз к себе. К шмали, вискарю и халявской <censored>. Щуку бросили в реку, вполне по дедушке Крылову: «Минимум задач выполнен – и мы отправляемся пить»; «Травка есть. Не всю тут выкурил»; «В лесу найдешь, с кем переспать». А поисково-спасательная работа – так, издержки, не слишком приятная рутина, от которой лучше откосить: «Я не брал поиски гастарбайтеров, например, или нескольких взрослых в лесу, не брал шизиков – потому что бесполезно, не брал очевидный труп, даже если его легко найти».
Но и на том спасибо волонтеру, что худо-бедно делом занят, а не выясняет полтыщи страниц подряд, какая у него филия: зоо- или некро-? Впрочем, это единственное достоинство «Плейлиста».
Мысль на весь опус одна: «Поисками и волонтерством вообще занимаются исключительно непорядочные люди, которых бесполезно менять. Потому что только им, подлинным плутам, забулдыгам, проходимцам, извращенцам, в душе свойственна гибкость мышления. Они не коснеют. Они-то и есть пассионарии». Эмоции тоже в дефиците: вечное отвращение ко всему сущему, а прочее от лукавого. «Дерьмо» с производными в тексте помянуто 29 раз, синонимичное «говно» – 11, «мудак» – 24, «идиот» – 18, «дурак» – 10, «пидору» повезло меньше – всего трижды. Остальные дефиниции относятся к обсценной лексике. Мертвечиной, скотоложеством, олигофренами и расчлененкой публику перекормили еще в конце 80-х: захотелось чаю и родни, по слову советского классика. Сюжета как такового нет: есть 55 микросюжетов, по образу и подобию вертикального сериала, – автор серьезно покусан телевизором, сочувствую. Представление о языке М.Ш. вы уже имеете: гибрид полицейского протокола и школьного сочинения.
Однако ж «Плейлист» вышел в финал прошлогоднего «Нацбеста». Впрочем, не удивляет: тылы у дебютанта такие, что вам и не снилось: Inspiria, импринт «Эксмо», и номинатор Юлия Селиванова, начальник тамошнего отдела современной прозы. Вполне сицилийское предложение, от которого нельзя отказаться.
И напоследок, драги писац: «гондон» пишется через два «о», а «оливье» мужского рода, ибо салат. Авось да сгодится в будущем. Но вряд ли оно у автора есть: все, что знал о поисках, уже рассказал, а одним трэшаком читатель сыт не будет.