Читательский дневник. Май
Как остаться мудаком, спасая людей от смерти; как вбить гвоздь в собственную память; как покинуть дом и прожить другую жизнь там, снаружи.
1. М. Штапич «Плейлист волонтера». Через год после выхода сериала добралась до книги, ставшей ему основой, и оказалась захвачена этим текстом — живым, событийным, эмоционально насыщенным. А то, что написана она, мягко скажем, не положительным героем, парадоксальным образом ее уравновешивает. Если бы спасением людей занимался святой — вышел бы совсем другой жанр. А когда в добровольческий поисковый отряд вступает человек прожженный, циничный, отчаянный, с грузом зависимостей и токсичных манер — именно в этой противоречивости личности и дела рождается правдивый сюжет. Автор честно пишет, что в какой-то момент понял: привычка обелять себя и оправдывать приводит только к пущему стыду. Поэтому «полюбите меня черным» — или идите ко всем чертям. Так же подробно, детально и предельно честно пишет Штапич и о поисках. Об их технической стороне: как именно происходят поиски городские, лесные, взрослые и детские — у всего есть своя специфика; и о стороне эмоциональной: как счастлив ты можешь быть, вытащив из болота сумасбродную бабку с корзинкой сыроежек, и как рушит оземь неудача, если понял, что отряд опоздал буквально на несколько часов, а можно было спасти. И да, антигероя этого любят и ценят, несмотря на всю его мудаковатость. В том числе потому, что когда отношения с людьми не замкнуты сами на себе, а в центре стоит общее дело — важное, серьезное дело, где ты можешь спасать чужие жизни — оно всегда остается на переднем плане. «Жора был бесконечно прав: если бы он выгонял из отряда ублюдков, травмированных и извращенцев, движуха бы умерла на следующий день. Порядочные, обычные, нормальные, советские люди не могут работать в поиске пропавших: это дело истощает, и пополнить силы быстро может только пассионарий, перверт».
2. С. Степанова «Не говори маме». Отличный, некомфортный и непростой текст о подростковом социуме. Главной героине приходится сменить привычную московскую среду на поселковую по очень стремной причине: ее молодой человек, ее когда-то нежный и заботливый Мартин, оказался участником ультраправой группы. Называл себя «санитаром города» — и своими руками убил несколько человек, которые, по его мнению, не достойны засорять улицы, по которым ходит его девушка. По большей части безобидных бездомных. Когда его история была предана огласке, травить начали — Майю. Как она могла ничего не знать, если они были так близки? А как могла ничего не знать жена Чикатило? Во времена интернета травля набирает обороты стремительно, и отвечать на эти вопросы Майе придется уже в бегах, оказавшись у тетки в Красном Коммунаре. И снова пойти учиться, и войти в новое сообщество, и обнаружить, что тут дело обстоит еще жестче и страннее — а параллельно пытаться понять, читая дневники бывшего парня, как, когда и отчего ее Март сломя голову перекинулся на сторону зла — и что она может теперь с этим сделать.
3. А. Поляринов «Кадавры». Новой книги Поляринова я очень ждала и была зачарована ее экспозицией. В России примерно наших годов, совсем слегка сдвинутой вбок по шкале альтернативной истории, происходит некая «мортальная аномалия»: мертвые с косами вдоль дорог стоят. Ну разве что без кос, но некоторые с косичками. Мертвые дети. Как советские статуи пионеров. Не из гипса, из засоленной плоти: кристаллики соли на ресницах блестят, а если пытаться такому кадавру навредить — взорвать, расстрелять, гвоздь вогнать в голову — соль шире распространяется, в почвы входит, в воздухе висит недвижимо вместе с оторванными пальцами. А не вредить люди, кажется, не могут. Они даже не из чистой злобы это делают: им эти соляные столпы напоминают об их личных потерях, да с такой силой, что невозможно становится не думать, не горевать. Говорят, помогает меченый гвоздь вогнать в кадавра. Или соли с него наскрести — и в салат. Много поверий вокруг навертелось, и от поверий этих — экологическая катастрофа, неурожаи, поля борщевика. Здесь чередуются три слоя: история исследовательницы-эмигрантки, временно вернувшейся в в Россию ради изучения аномалии и путешествующей с братом-раздолбаем (машину вести, аппаратуру подносить, за пирожком сгонять, если что); псевдодокументальный раздел «Контекст и маргиналии» — выборка фольклора, газетных статей и рецептов, посвященных тому, как кадавры вошли в культуру современной им России (моя любимая часть книги! местами искренне смеялась); и, наконец, семейная история этих сестры и брата. Живая иллюстрация того, что без кадавра — жуткого памятника вине — ни в одной семье не обойтись.
4. В. Ройтман «Йерве из Асседо». Большой, разносторонний и очень трогательный роман о девочке из Одессы по прозвищу Комильфо, которая в 14, неожиданно узнав о своей еврейской национальности, так же неожиданно срывается в израильскую образовательную программу и уезжает на год в поселение сионистских пионеров под Иерусалимом. И, покинув родную среду, только теперь начинает осознавать, насколько же была оторвана от жизни прежде. Книжная девочка, запирающаяся в чулане, чтобы писать свою бесконечную книгу, и пылающая искренней любовью к памятникам, ни черта не понимает о том, как вести себя с живыми неидеальными людьми. Ну а кто из нас в 14 лет понимал? К тому же они ну прямо вот совсем неидеальны — ибо тоже подростки, впервые покинувшие дом. Задиристы, прилипчивы, высокомерны, пьяны и суицидальны, в конце концов. В поселении царят пубертатные страсти и вскрываются трагедии, и романтизировать это все довольно нелегко — хотя до поры Комильфо удается. А потом и ее затягивает в водоворот глубокой и пронзительной жизни. Самой важной линией сюжета становится ее дружба с наставником, грузином-великаном, потерявшим дочь в израильском теракте. «Главная тема нашей программы — прощание», повторяют психологи, кураторы и вожатые. Главная тема этой книги — прощание.
5. Т. Цукияма «Это просто ступор какой-то!». «В наше время владение информацией — одно из серьезных преимуществ, но когда мозг не справляется с ее количеством, это приводит к проблемам: забывчивости, нестройности мышления и прочему», пишет автор — директор больницы Китасинагава при Медицинском исследовательском центре, исследователь и практик в области снижения уровня интеллекта. Тем, кто имеет опыт чтения американского научпопа — или отечественного, зачастую выстроенного по тому же образцу, — стиль письма Цукиямы покажется удивительным! Каждая глава — максимум на две странички. Воды в тексте — не больше, чем в сушеном яблоке. Но интересных идей — значительно больше. Само устройство книги Цукиямы на деле иллюстрирует его принцип. Он певец мелкого радостного дробления: он дробит свой текст, мы дробим дела — и радуемся после каждого шага, потому что если дело за день удалось выполнить на на 5/7, лучше пять раз сказать себе «молодец!», чем один раз приуныть, отмечая к вечеру, что миссия так и не выполнена. Он делится множеством небольших приятных и полезных инструментов планирования и действия. Учит создавать себе верные стимулы, добиваясь умеренного эмоционального возбуждения (не зашкаливающего — такое уже это помешает нормальной работе когнитивной системы). Рассказывает, как лучше удерживать информацию при помощи ключевых слов, закреплять материал кратким повторением (вот пока я не писала книжных отчетов, я вообще не помнила, что я читала, а что нет, а этот ежемесячный пересказ позволяет их прибрать в сознательный опыт). Выписывать наружу фон — этим я пользуюсь, когда нагрузка зашкаливает и крыша начинает подтекать — сажусь и автоматически записываю всё, что беспокоит, а потом делю на то, что нужно сделать сегодня-завтра-послезавтра, что отложить в долгострой, а что перестало быть проблемой, как только оказалось на листке. И еще один авторский взгляд, как по мне, ужасно милый: «Надо осознать, что работу, запланированную на год, сделают 365 разных “я”, объединив свои силы».
6. П. Якир «Детство в тюрьме». Судьба Петра Якира была сложна. Его отец, советский военачальник Иона Якир, был расстрелян в 1937-м «за участие в военно-фашистском, антисоветском заговоре». Якир-младший был арестован через три месяца после него и отправлен в колонию для малолетних преступников. Причиной его ареста назвали «организацию анархической конной банды». «...Некоторое время шли препирательства между мной и следователем по вопросу, зачем я и мой двоюродный брат Юра Гарькавый переезжали на ту сторону Волги и катались там на лошадях, которые паслись в калмыцких степях.
— Просто мы любим лошадей, а мой брат особенно.
— Известно, что все это вы делали для тренировки в связи с предъявленным обвинением».
Ему не было еще и пятнадцати лет. В этих мемуарах он рассказывает о первых пяти годах заключения. Несколько месяцев Петр сидел с малолетками — у них, конечно, было свое, раздолбайское отношение даже к жизни в казенном доме. Однажды привели их товарища из карцера, и тот хвастался свеженьким опытом: «“У них там новенькие американские наручники, никелированные, — захлебывался он, — чуть-чуть шевельнешься, и они впиваются все глубже и глубже”. Нам, конечно, стало завидно, что мы не испытали этого. По очереди мы подзывали к своему купе конвоира, оскорбляли его; нас выволакивали, держали в наручниках и приводили обратно в купе. Так в течение ночи все обитатели купе прошли эту добровольную экзекуцию. Действительно, наручники были никелированные, с острыми зубцами, которые при малейшем движении впивались в тело». По этапу Петр пошел уже со взрослыми. Столыпинский вагон. Сотни судеб. Пытки, самоубийства. Он уделяет немного горьких слов каждому, с кем успел соприкоснуться на этапе. Впереди его ждет лесоповал — да и дальше судьба предстояла нелегкая. В 1942 его будто бы внезапно освободили и даже отправили учиться, но затем началась война, а после фронта — обвинили в контрреволюционной пропаганде и разглашении государственной тайны и посадили заново. В 1955-м он был реабилитирован, в 1973-м снова приговорен. В те годы свободы, что он все-таки вырвал зубами из репрессивной системы, он успел написать эти мемуары, публицистические антисталинистские тексты, «Письмо в ЦК КПСС и в редакцию журнала “Коммунист”», в котором обвинил Сталина в нарушениях советского уголовного законодательства, участвовал в протесте на Красной площади, а в 1969 году совместно с Виктором Красиным создал Инициативную группу по защите прав человека.
7. Д. Харрис «Кошка, шляпа и кусок веревки». Любопытно, что в разных версиях этого сборника разное количество рассказов. Мне свойственно сейчас, благодаря Букмейту, читать одну и ту же книгу то глазами, то ушами, в зависимости от окружающих условий, но тут визуальная книга закончилась гораздо раньше своей аудиоверсии. Так или иначе, на их недостаток я не жалуюсь — мне вполне хватило их для того, чтобы (не в первый раз, но я зачем-то упорствую) понять, что писательница не моя. Тут как: у нее приятный стиль, достаточно выпуклые даже в коротком жанре персонажи, хватает психологизма. Но каждый раз, когда текст кончается и приходит время ответить себе на вопрос «что хотел сказать автор» — или, что мне милее, «что автор мне лично в итоге сказал» — я утыкаюсь в идеи совершенно не взрослого уровня. Как Бог дождя повстречался с Богиней Солнца, и они не смогли быть вместе (подумать только!). Как человек с дефектом лица встретил слепую девушку и они полюбили друг друга (ну конечно, благодаря радио!). Как актер купил старый дом, и его призраки стали ему дороже настоящей семьи во плоти. Как мать ищет отголоски умершего сына в плохо знакомом ей твиттере... Когда Харрис пишет потерю, рассказы выходят немного убедительней, чем когда пишет любовь (а может, дело исключительно в моем вкусе). Так или иначе, сборник достаточно пестрый, чтобы оценить разные грани писательницы — и, в моем случае, для себя ее наконец закрыть.
#новые_критики #читательский_дневник #что_читать #изба_читальня #обзор_книг