Ля-ля-ля, жу-жу-жу, или Вивисекция интеллигенции от Дениса Драгунского

(Денис Драгунский. Подлинная жизнь Дениса Кораблёва. М., АСТ, Редакция Елены Шубиной. 2024)

Доброе утро, прекрасные мои! На прошлой неделе, как вы, несомненно, помните, мы предприняли всесторонний обзор буквосодержащего продукта Дарьи Бобылёвой. Примечателен он был прежде всего фактом номинации на премию «Большая книга» — самую значимую награду книжной отрасли. Как мы помним, у АЭС (автора этих строк) закралось не то сомнение, не то подозрение — уж не днище ли эта самая премия?

Так и давайте разберёмся. Вот перед нами — ещё один обложкопродукт из шорт-листа «Большой книги». Это, как пишут нам в аннотации на задней стороне обложки: «Почти автобиографический роман, искренний и беспощадный к самому себе». Меня, конечно, заинтриговала беспощадность романа к «самому себе». Хотя вряд ли, конечно, роман не щадит себя во всей своей «почти автобиографичности», просто составителю аннотации надо надавать гаджетом по пальцам.

На самом деле всё просто, зайцы мои. Денис Драгунский — это достаточно известный журналист, писатель «шубинского» пула, активно отмечается у Елены Даниловны и в тематических антологиях (до которых мы ещё доберёмся), и отдельными релизами. Автор — сын известного советского детского (хотя не только) писателя Виктора Драгунского, который создал образец непорицаемой детской классики – «Денискины рассказы».

Знаменитые мемы советской эпохи, типа «Папа у Васи силён в математике…» или «Ля-ля-ля, жу-жу-жу» — это всё, в общем-то про Дениса Драгунского, образца поздних 50-х.

Но вот Дениска вырос, стал известным либералом и автором Шубиной. И решил

 

РАССКАЗАТЬ О ЗНАМЕНИТОМ ОТЦЕ

Ну, и о себе, конечно, решил Денис Драгунский рассказать. Вот он заодно опровергает криворукую издательскую аннотацию:

«Нет, если бы я писал роман, тогда, конечно, другое дело. Но это не роман, а всего лишь попытка разобраться в подлинной жизни Дениса Кораблёва».

ОК. Стремление непорицаемое. Одно дело, когда о себе нам рассказывает никому не ведомый Вася Пупкин (хотя, конечно, главнее как), а другое дело — сын знаменитого человека.

Но дело даже не в знаменитости отца. Не в его славе. Мало ли детей условных лейтенантов Шмидтов кочует по медийному пространству. Интерес к ним одноразовый.  Будь ты потомок хоть кого — это не прибавит читательского интереса. Да и публика сейчас избалованная, не спешащая расставаться с тугриками даже за мемуары сына знаменитости.

Дело в другом, конечно. В том, что Денис Кораблёв —

 

ЧАСТЬ РОССИЙСКОГО КУЛЬТУРНОГО КОДА

Культурный код — это такая неосязаемая субстанция, которая позволяет отличить «нашего» от «не-нашего». Встретятся, допустим, где-нибудь на Барбадосе или там на Мадагаскаре двое. «Руссо туристо?» — спросит один, о чём-то догадавшись. «Облико морале», — подтвердит второй. Опознают эти двое друг в друге русских, и пойдут к рому, кашасе и мулаткам. Ну, или ещё куда-нибудь.

Потому что есть такие вот мемчики, детальки, образы, образующие мозаичную картину культурного пространства, которая у всех нас примерно одна и та же. Которая помогает нам смеяться над «Птичку жалко», хотя какой-нибудь англосакс от такого разрыдался бы. А нам смешно. Потому что наша внутренняя культурная мозаика — одна и та же, за минимумом отличий.

И вот Дениска Кораблёв — смекалистый, понятный и хороший пацанчик («Он живой и светится» — это, как мне кажется, вовсе не про светлячка Драгунский-старший писал, а про образ своего героя.). И он, этот Дениска, часть нашего культурного кода. Фрагментик огромной мозаики. Или витража.

Симпатичный в целом фрагментик. Каждый из нас в детстве как-то прикипел к нему душой, совпал внутренними вибрациями. Он совсем нам не чужой — этот шкодливый пацан. Многие из нас узнавали в нём себя. И его приключения, этого мальчишки, мы переживали, как свои.

Значимость Дениски Кораблёва не так, чтоб велика. Она безусловно меньше, чем у Винни Пуха, Карлсона, «Ну, погоди!», братьев Электроников и Алисы Селезнёвой. Но больше, скажем, чем у Баранкина, который «будь человеком». Сквозь этот фрагментик проникает лучик, который душу, в общем-то, греет приятным таким светом.

И вот именно поэтому Денис Драгунский нам и интересен. Грубо говоря, это всё равно, как если бы Буратино книгу написал. Смеётесь, вижу. Ну, и зря. Абсолютно сопоставимые по функционалу фигуры.

И понятно, чего мы, хрычи, ждём. Погружения в детство. Вот в эту не то, чтобы беззаботность, а просто — хоть на секунду помолодеть, стать собою прежним. Поэтому да — с этой точки зрения труд Драгунского заслуживает интереса. Тем более, что чувство сильное.

Я вот, например, недавно приехал в Сибирь, где родился и не был целую вечность. Побродил по старому району. И очень мощно, друзья, детством шандарахнуло. Нахлынуло прямо. Ценное ощущение, на самом деле. Которое, к сожалению, не поймут те, кто живут там же, где родились.

В общем, чего-то такого мы и ждём от мемуаров сказочного героя младенческих лет. Чтобы детство накрыло с головой. Чтобы осыпалась вся чешуя и короста взрослой жизни. Пусть она нарастёт потом! Но сейчас надо, чтобы непременно осыпалась.

Члены жюри «Большой книги» — конечно, тоже в душе дети. Герой им симпатичен. И только вперёд! Думаю, не сильно ошибусь, если предположу, что именно поэтому Драгунский-младший, как острый нож сквозь тёплое масло, прошёл в шорт-лист.

И вот мы знакомимся с Дениской поближе. Но что же мы видим? То, зайцы мои, что

 

ДЕНИСКА ПИСАЕТ И КАКАЕТ

А ещё матом ругается, чванится, дерётся. А с тринадцати лет — ещё и курит! И пьёт. Притом, при родителях. И даже перед школой. Дышит сквозь пионерский галстук, чтобы с перегаром не спалиться.

Нет, это всё, конечно, хорошо. Благодаря продуцированию отходов жизнедеятельности герой как раз и получается живым. Это нужно только приветствовать.

Всё так, золотые мои. Но есть одно маленькое «но». Денис Драгунский, как я понял, прочитав без малого пятьсот страниц этих мемуаров, немного грешит чрезмерностью. Впрочем, даже не немного.

Вот, например, сами эти мемуары. Они содержат почти пятьсот страниц. То же самое можно было бы сказать на объёме вдвое меньшем. Да, многабукв. Но это не так, чтобы претензия или аргумент. Это деталь, зайцы мои. Она иллюстрирует чрезмерность. Ну, немного (хотя прилично так) с объёмом автор переборщил. Отчего и читать уже к концу становится муторновато и однообразно.

Склонность перебарщивать здесь проступает. Делать чрезмерное и не видеть золотого сечения. Потому и текст многословен, и царство повторов — и лексических, и смысловых. Например, вот:

«Времена были голодные. Передачу собрать было трудно. Времена были, повторяю, голодные, поэтому эти передачи (сухари, сало, сахар, баночку варенья), конечно же, тюремщики не выбрасывали. Они все это съедали. А может быть, относили домой, своим не слишком сытым родным.

Мне вдруг показалось, что вот эта еда, переданная давно уже убитым людям и сожранная кем-то другим (скорее всего, палачами, а также их невинными детишками и бедными женами), есть некий смертельный яд, проникший в тело нашего народа. Можно ли этот яд, как говорится, «изблевать из уст нации»? Или он так и будет отравлять нашу жизнь на поколения вперед?»

Не будем придираться к идеологемам. Будем думать, автор перед Шубиной повинность избыл. Пример этот я вам привёл, чтобы вы поняли, золотые мои, из какой лексико-семантической органики слеплен текст, насколько он избыточен. Достаточно простую мысль Драгунский излил максимально возможным количеством букв. Тут и повторы тезисов в одной строчке, и список продуктов, и патетика.

Вязкий язык, как мы видим. Хотя простой. Но без каких-то открытий и афоризмов. Такое равномерное побулькивание.

Драгунский, как опытный профи, сам видит свою проблему. Вот как он о ней говорит:

«Впрочем, литература — одна из самых несправедливых вещей на свете. Еще несправедливей, чем игра на валютной бирже. Два пункта налево — и ты богач, два пункта направо — и ты без штанов, но поди знай, когда надо сдвинуть полозок налево, а когда направо?»

Но возвращаемся к Дениске. Если у Драгунского-старшего он был органичен, то у младшего

 

ДЕНИСКА ЧРЕЗМЕРЕН

Ну, ладно, писает, какает. С кем не бывает? Ну, а вот с этим как быть?

«Обычно меня укладывали после обеда полежать, «чтобы жирок завязался», как говорила бабушка, рисуя круг пальцем вокруг моего пупка. Я лежал на раскладушке под деревом и смотрел, как эта девушка бегает взад-вперед, и особенно мне нравилось, когда она вдруг как-то странно садилась на крыльце и почему-то клала на низкие перильца свои босые ноги. Наверное, чтобы ноги от беготни отдохнули, она на пять минут закидывала их вверх. Но мне издалека казалось, что это вовсе не ноги, а пиписька. «Пепочка», как говорила моя мама. Я еще пребывал в том возрасте, когда был убежден, что у мальчиков и у девочек пиписька устроена одинаково. Вот, кстати, беда детей, которые не ходят в детские сады. Да, мне казалось, что она достает и показывает — не мне одному, конечно, а так, всему свету — показывает свою толстую розово-красную, как я тогда думал, большую пипиську».

Такой вот первый, как я понимаю, сексуальный экспириенс. А вот Дениска пробует силы в том, чтобы ругаться матом:

«Но мне, как нарочно, все время хотелось ругаться. Правда, я ругался только чертом засра́ным, потому что скоро забыл то слово. Я сдерживался изо всех сил. Не всегда получалось. И я с наслаждением кричал какому-нибудь приятелю: «Ах ты, черт засра́ный!»

Родной дядя рассказывает Дениске о постельных подвигах, а бабушка учит сквернословить:

«Все эти скандалы заканчивались словами «их как аф дир», что в переводе «срала я на тебя». Надо признаться, все бабушкины шутки были жутко фекальные. Бесконечные словечки типа «штик дрек» (кусок дерьма), «кус мир ин тохес» («поцелуй меня в жопу»). Ах, сколько раз мне приходилось спорить с друзьями-евреями, которые уверяли меня, что нужно говорить не «кус ин тохес», а «киш ин тухес». Наверное, это диалектные различия. Последний вариант более южный, а первый ближе к Литве. И было еще очень кудрявое выражение «Блисчет ви а куце дрек нохн регн афн зун», что в переводе означало «Сияет, как куча говна после дождя на солнце». Аналог русскому «сияет, как медный грош». Это сильно славянизированный идиш: «блисчет» вместо «шейнт» или «функлт», «куце» вместо «хойфн». А еще несколько антисемитская поговорка, забавная в устах моей бабушки: «Тряслцахт ви а ид ибер дрек» - «трясется, как жид над говном»…

Многие фекальные шутки тщательно пересказаны. И, конечно, это перебор.

Я догадываюсь, что гонорар автору платили, исходя из количества буквознаков. Ну, и он постарался выложиться по максимуму. В какой-то момент в процессе буквотворчества, так и вижу, возник неизбежный кризис: есть желаемый, материально устраивающий объём, а есть пустота материала.

Ведь вспомнить — не скажу, что особо нечего, но страниц на сто фактуры. Да, детали быта. Да, магазины, школы, автомобили, одежда. А встреч со знаменитостями особо-то и не было:

«На дачных аллейках, уже гораздо позже, я постоянно видел Твардовского и Симонова, но почему-то ни разу с ними даже не поздоровался, не говоря уже о том, чтобы в расчете на будущие мемуары задать хоть какой-нибудь вопрос — например: «Александр Трифонович, как сегодня вода в речке, теплая, можно купаться?» или: «Константин Михайлович, кто вам больше нравится — Киплинг или Гумилев?». Не сомневаюсь, что какой-нибудь ответ я бы непременно получил. В конце концов, это были незлые и интеллигентные люди. Вряд ли бы они грубо шуганули соседского мальчишку, сына своего не слишком знаменитого соседа. Но однако я пробегал мимо, иногда осторожно разглядывая то красивый, чуточку восточный смуглый профиль Симонова, то мужиковатое, с маленьким курносым носом лицо Твардовского, а иногда наоборот — то ли гордо, то ли смущенно отворачиваясь от них, когда они шли навстречу. И потому рассказы о встречах с разного рода незаурядными личностями, которых в своей жизни я перевидал немало, особенно в жизни детской, будут, скорее всего, мемуарами живописца, а не писателя. Просто картинки».

То есть, мемуарно ценных эпизодов не будет. Чем же забивается объём? Ну, да, в какой-то момент Драгунский начинает уже описывать поллюции своего героя (хорошо, что без физиологии). И в какой-то ещё момент Дениска предстаёт неким, простите, гадёнышем.

Есть, например, эпизод, когда Дениска портит у родни мебель (не буду цитировать — там очень много букв, а рецензия не резиновая) и чванно говорит: «Я пришлю двадцать пять рублей на краснодеревщика». От такого (а подобные эпизоды есть и ещё) симпатии к герою падают ниже плинтуса.

Вот не хотел цитировать дворовую переделку песенки из экранизации «Денискиных рассказов», но, чувствую, придётся всё же это сделать. «Ля-ля-ля, жу-жу-жу, я поймал на жопе вшу», пели дворовые охальники. В данном случае, Драгунский перевёл своего героя (себя) вот именно в эту плоскость.

Но неужели автор не видит, что уже немного too much? Так ли необходим был эпизод с порчей мебели? Ответ: да. Потому что это

 

СМЫСЛОНЕСУЩИЙ ЭПИЗОД

Мне кажется, автор, может, и хотел выкинуть тот же случай про краснодеревщика. Но не мог это сделать. Он ему важен. Но чем? Что ж, следите за пальцами.

Один из главных конфликтов — это антагонизм верха и низа. Подвала и элитных квартир. Ведь жил Дениска с семьёй в самых элитных домах центра Москвы. С такими соседями, что закачаешься. Молотов, Будённый, Рокоссовский, Жуков. В доме по улице Грановского, 3 был прописан сам Хрущёв. А Дениска с родителями жил всё-таки в подвале.

(Я мог бы густо и обильно проиллюстрировать всё это цитатами, но объём! Не с продолжением же писать, право?)

Вот эта боль — почему мы в подвале, а вот те — в хоромах? — она проступает. Видно, что коммунальный вопрос автора тревожит.

Но ближе к финалу Драгунские покупают квартиру уже в хоромах. Дачу в писательском посёлке! Автомобиль! И вот автор маскирует радость, маска кротости и смиренности не натягивается на то, что выпирает.

Мы всё понимаем, кто бы не зазнался, не зачванился? Но тут, чувствую, автора просто распирает. Прорыв в элиту сделан. Мы больше не челядь, не «подвальные».

И вот Дениска уже вращается в обществе crème de la creme. Свершилось. Дружит с сыновьями писателей и дочками именитых живописцев.

На этой точке, казалось бы, хэппи-энда нас вдруг подстерегает

 

ДОСТАТОЧНО ПРЕДСКАЗУЕМЫЙ СЮРПРИЗ

Высшая интеллигенция СССР, казалось бы. Но среди этих людей нет ни одного защитника советской власти. Они все поголовно антисоветчики — эти обитатели элитных хором, эти производители идеологического продукта. У них у всех фига в кармане. В модных светских салонах распечатывают Солженицына на папиросной бумаге и стоит по два магнитофона, чтобы на месте переписывать крамольные песни Галича.

Притом эти люди — максимально обласканы властью. Им всё прощается. А они тех, кто прощает, ненавидят. Вот не странно ли? И при этом закономерность касается не всякой власти. Например, по тексту я понял, что Драгунский максимально симпатизирует идеям Егора Гайдара. Клиника, конечно. Ну, да оставим это.

О той же эпохе уже сейчас, в настоящем времени, писал Юрий Поляков в трилогии «Совдетство». То, что Поляков читается интересней, оставим за скобками. Обратим внимание на другое. Вот герой Полякова (он сам) растёт в общаге маргаринового завода. Там жить — не сахар. Но где там нытьё про жилплощадь? Где зависть к богатеньким? Где антисоветское фрондирование?

А нету. Можно сделать вывод, что пролетарская среда была всё же здоровее. А вот в хоромах живущая интеллигенция от ласк власти страдала, что мы видим у Драгунского аршинными, по сути, буквами.

 

НО ПОЧЕМУ?

А очень просто. Ответ вырисовывается, если экстраполировать на условия задачи опыт Дениса Драгунского по социальному росту. Ведь когда он жил в «подвале», пусть и элитного дома, кем он был? Да челядью по сути.

В тексте есть кошмарная история изнурённой домработницы, спавшей в деревянном сортире. Она здесь, конечно, неспроста — эта история. Эта фобия челяди. В сортир спать положат. Самый страшный страх.

Но даже когда происходит вознесение в коммунальные эмпиреи, сервильная психология остаётся. «Чего изволите?» — непроизвольно вырывается, особенно, если хозяин грозный. Потому хозяина и ненавидят, потому что он видит челядь насквозь. Отсюда чванство перед теми, кто ниже. Это не признак плохого человека, а защитная реакция. Я — не они!

Интеллигенция — это челядь. Вот что открывает нам Денис Драгунский. Она трепещет перед хозяином, и ей нравится быть безнаказанной элитой (отсюда симпатии к людоедам 90-х). А «вольнодумство» — потому что тусовочка. И боязнь прослыть плебеями. Назад в подвалы мутировавшая челядь не хочет.

Автор это маскировал, но кота в мешке не утаишь.

А ужасов советской власти Драгунский выдумать так и не смог. Разве что злая учительница в школе:

«Однажды Раиса Ивановна диктовала, а я писал, скрипя пером и макая его в чернильницу, как вдруг почувствовал, что перо тычется в сухое донышко. Я сидел на второй парте, близко от учительского стола. Поднял руку. «Чего тебе?» — вполне дружелюбно спросила Раиса Ивановна. «Раиса Иванна, у меня чернила кончились», — сказал я. (…) Итак, Раиса Ивановна посмотрела на меня и отчетливо, довольно громко сказала: «Пиши соплями».

И, надо сказать, что Денис, как послушный мальчик, совету последовал. 

#новые_критики #денис_драгунский #денис_кораблев #аст #реш #буквопродукт